читать

Глава первая

Время собирать вещи

Началось все однажды. Мать Кашина была на своей предпраздничной работе, отец Кашин — тем более, точнее, собирался. А “тем более” — в смысле, что тем более ответственной работе, в одном и том же, впрочем, НПО “Энергосредмашавтоматика”. То есть в конечном счете они там вместе набухаются, а потом, вероятно, и подерутся, но этого Олег уже не услышит никогда. Насчет “подерутся” — это, конечно, шутка. Кашин сын был шутник. Предлагая гостю, а лучше гостье, разуться, он неизменно говорил: “Снимай штаны”, что гостей и гостий неизменно шокировало, а он спохватывался, что оговорился и имел в виду сказать: “Снимай шузы”. Ну и многое другое, о чем можно будет узнать впоследствии. А сейчас важнее понять — когда именно “однажды” все началось?

Большинство из нас считают, что вчера вечером. Но на самом деле все началось вчера утром.

Тогда зазвонил телефон. Папешник взял трубку и сказал:

— Кашин на проводе!

Олег Олегович сразу представил папешника: на проводе. Очень смешно, только немножко грустно.

— Иван? Здоровеньки булы! Ты откуда звонишь?

Какой Иван?

— Отсюда? Ты что, выпил?

Иван, садовый сторож. “Выпил”... Вот какой папешник деликатный, когда не надо. Иван никогда не выпивает. Но иногда запивает. На недельку, не дольше. Но и не меньше, чем дня на три-четыре. И, выпив первый стакан, он имеет обыкновение немедленно звонить Кашиным. Как бы доложиться. Так, мол, и так, вот он я, старый дурак, опять приехал в город и напился. Дескать, звиняйте, зато честно признаюсь. И вообще, мол, имейте в виду. На меня как бы пока не рассчитывайте.

 

В том смысле, что папешник с Иваном водил взаимовыгодное приятельство и взаимопомощь. Собственно, такая информация о загулах ценна только во время весенне-летне-осеннего сезона, когда что-нибудь надо в сад привезти, чтобы Иван там помог или типа того. В ноябре-то пей на здоровье. Но привычка свыше им дана, вот он и сообщает.

И вот тогда-то чудовищной мощи мысль — Олег аж мгновенно вспотел! — его осенила! И свербила эта мысль в голове уже целые сутки, и вот сейчас Олег наконец-то собирал вещи.

Папешник даром что спешил, но не забыл перед уходом проверить готовность сына к гипотетическим испытаниям и на ходу (конечно, голосом, как у Жукова, отрывистым и твердым, отработанным многими — слишком уж многими, по скептическому мнению мамы, — годами в должности начальника цеха — но зато какого цеха!) спросил:

— Чай? Спички?

— И то и другое в жестяной коробке, хотя, надеюсь, дождя не будет, — с готовностью ответил Олег, внутренне посмеиваясь: ведь всего-то доехать до дачи!

— Это хорошо! А то — трое мокрых мальчишек!

— Ничего, папа, друзья познаются в беде!

Вот дурак-то папешник, между нами говоря. То есть нет, конечно, очень-преочень умный, имеется в виду только этот краткий разговор. Так-то он весьма умен. Быстренько сообразил и вскоре в расплывчатых выражениях намекнул, что там заодно не то чтобы посторожить, а все ж таки поприглядывать, пока Ивана нет.

И когда он убрался, Олег Кашин начал собирать рюкзак по-настоящему. Туда, на самое дно, легли рядком да ладком бутылка водки и бутылка вина. И еще кое-что. Если бы это увидели родители, они бы его не похвалили. Хотя обычно хвалили, ибо в целом Олег далеко не позорил своих родителей (и это еще мягко сказано).

Вчера собрались со Стивой и Кирюшей, обсудили все аспекты. Новехонькую годовщину ВОСР ребята решили отметить, как она того заслуживала, — с полным выходом и максимальной отдачей. Устроить революционную ноябрьскую маевку на природе. Но не просто на природе! Потому что просто природы много, и вся она поздней осенью мокра и холодна до костей. А устроить в коллективном саду, где имелся домик. Вот ловкачи!

Да, имел себя. Но не просто домик. Не тесная фанерная будка для железнодорожных сумасшедших, захламленная всяческой рванью и переломанным садоводческим инвентарем. У Кашиных стояла настоящая бревенчатая избушечка с кухней и кирпичной печью. А также и с артезианской скважиной. И с финской баней, “сауна” называется. Без бассейна, конечно, но с действительно сухим паром. Как и положено комсомольскому активисту. Каковым Олег, заметим здесь впервые, являлся.

Олег тогда выдвинул было встречный план — поехать на дачу к Стиве, но два официальных оппонента оплевали его физически и обосрали морально. В общем, пришли к взаимовыгодному полюбовному соглашению.

Но только вчера они так и не договорились насчет увеселительного. Стива предложил прикупить пузырь, то есть водки. Олег попытался было возражать:

— Нет, это что же, перепьемся все, давайте чекушку.

Стива стал дразниться и обзываться поносными словами, имея в виду, что чекушки слишком мало. Человеку, подчеркнул он, чекушки катастрофически мало. Председателей комитета комсомола мы-де не считаем.

 

— Как же мало? — искренне удивился Олег, привычно проигнорировав инсинуацию. (А Кирюша пока помалкивает, он, как обычно, листает какую-то книжечку и усмехается в усы.) — В прошлый раз было не мало.

— В прошлый раз! Тогда мы ее высмоктали без закуски и спать легли. А тут гулять будем! И вообще, на свежем воздухе пьется больше.

Олег возразил на это, что в прошлый раз хотя и действительно без закуски, но перед этим плотно поужинали.

 

Они действительно тогда плотно поужинали и пошли в комнату Олега. Там завели приличествующую случаю светскую беседу, которая затянулась далеко за полночь. В полном соответствии со светскостью беседы, Кирюша в ту ночь поведал товарищам о своих литературных мечтаниях. Оказывается, он уже давно мечтает написать одну. Повесть. Или даже пьесу. Под названием “Рвы”. Смысл ее должен был быть примерно следующим. Три товарища — вот типа как они — отправляются в поход. В лес, с палаткой. Пункт назначения — маленькая станция. Под названием Рвы. Или лучше — Гнилые Рвы, так более зловеще. Там они, значит, высаживаются и идут в лес. В лесу ставят палатку, разводят костер, стряпают провизию, все дела. Один, предположим, берет гитару и начинает петь. Какую-нибудь фигню, неважно. И вдруг появляется девушка. Она пришла из лесу на свет и звук. Вся в слезах, и в губной помаде перепачканное лицо.

— Тема! — воскликнул Стива. — А дальше?

— Вот дальше-то я пока не придумал, — вздохнул Кирюша. — Но только я точно придумал, что название у станции такое, потому что там реально есть какие-то Гнилые Рвы. Ну типа болота, может быть. И там-то все и происходит.

— Что происходит-то? — не понял Олег.

— Вот говорю же — не придумал еще.

— Ну ты думай давай, урод! Живей думай! Начало интересное.

Именно так пристойная беседа затянулась далеко за полночь. Далеко за полночью, когда родители должны были уже спать в своих неспокойных постелях, наконец досталась чекушка, сигареты, и тут началось настоящее веселье.

Это типа они вдруг решили заночевать у Олега. Год назад. Чтобы с утра удобнее вместе пойти на демонстрацию трудящимся своего молодчества. Родители, конечно, не от большого ума это действо разрешили. И вот началось...

Особенную пикантность действу придавало то, что комната Олега не закрывалась на какой-нибудь там замок, а родители его и в страшном сне не могли увидеть, что друзья их примерного сына могут пить водку или (а то и “и”) курить табак, не говоря уже о самом сыне. Кайф состоял в том, чтобы под угрозой вторжения выпить водку, да еще так покурить в открытое окно, чтобы в комнате не осталось, не дай бог, табачного запаха. И они действительно изрядно окосели. Возможно, более опьяняясь азартом опасности, нежели самим продуктом. И они успешно курили в окно. А Стива неожиданно стянул трусы, высунул зад в окно и, к вящему шоку остальных, справил большую нужду прямо с высоты шестого этажа. Это смотрелось (не только для них, ведь присутствовало в комнате некое незримое мальчикам недреманное око) ужасно, а ведь мог еще и выпасть на хрен.

Вот так безобразно было в так называемый прошлый раз. И это с одной чекушки.

Тут и Кирюша наконец рот раскрыл:

— А с мороза? С мороза — хорошо. А после баньки?! Ох, здорово! Но пузырь водки — это что-то не по-комсомольски. Давайте пару фугасов сухаря — и будет славно.

Такие слова возмутили даже Олега: а сухарь, значит, по-комсомольски?! Самое декадентское пойло! А Стива и вовсе стал с саркастическим жаром говорить что-то про ослиную мочу и даже исполнил куплет одному ему известного рок-ансамбля. Что-то, помнится, такое: “Я теперь в стыде сгораю, пить я больше не желаю гадкую ослиную мочу”.

Разговор незаметно перешел на отечественную алкогольную продукцию вообще. Много добрых слов было сказано в адрес партии и правительства — за чудесную “андроповку” по четыре семьдесят — в то время как весь советский народ, тихо скрежеща зубами, уже смирился с тем, что за пузырь приходится отдавать пять (а то и шесть) двадцать (а то и тридцать). Хотя он, народ-от, внешне и хорохорился, и даже сложил угрожающую прибаутку по поводу цены на водку: “Если будет больше — сделаем, как в Польше”, но в душе уже, безусловно, смирился. А тут, конечно, четыре семьдесят, большое человеческое спасибо. После этого Стива завел волынку за алкогольную продукцию уже заграничную, но тут полноценных собеседников у него не оказалось, не считая, естественно, Кирюши, но Кирюша слушал вполуха, а вполглаза перелистывал опять книжечку, так что не оказалось. Стива, как всегда, стал рассуждать, как у нас плохо и как хорошо на Западе. Что у них там молочные реки с кисельными берегами, а у нас тут одна мелководная и вонючая Исеть.

— А вот не надо! — возмутился Олег.

— А что, глубоководная и благоухающая?!

— А то, что не одна! А куда ты девал Ольховку, Исток и Патрушиху?

Но полноценных собеседников на тему географии родного города у Олега не нашлось, и Стива продолжил свою бодягу. Что там простой рабочий зарабатывает какие-то невероятные суммы. Даже с учетом курса рубля к доллару. Что, например, квалифицированный строитель зарабатывает до двадцати тысяч долларов в месяц, что по курсу составляет ни много ни мало, а четырнадцать тысяч рублей! И что в свете этих невероятных сумм его — как Стиву, так и американского квалифицированного строителя — совсем не пугает платное здравоохранение и образование, которые притом тоже бывают бесплатными. И что даже пособия по безработице на Западе нередко выше наших зарплат. И что они составляют восемьдесят процентов от зарплаты. То есть, проще говоря, будь у нас, как в Америке, советский человек мог бы ни хрена не работать и получать одиннадцать тысяч двести рублей в месяц! А советский человек работает — и получает только двести! А некоторые и семьдесят. Как же это назвать, если не коммунистическим рабством?! И уже не говоря о том, что на Западе у всех есть личные автомобили, что там даже бездомные носят фирменные американские джинсы “Lee” и хлещут настоящее баночное пиво “Будвайзер”!

На этом месте патриотически настроенная часть компании возмутилась и в один голос, хотя и в два горла, заорала: “Да ты гонишь!” В том смысле, что ты ври, да не завирайся. Потому что поверить в высокие зарплаты и личные автомобили еще можно. Труднее поверить в фирменные джинсы на бездомных, но тоже еще можно: в конце концов, есть же такие джинсы у некоторых, даже у многих свердловских школьников. Но насчет пива чувака явно заносит, или, сказать интеллигентно, он несколько преувеличивает.

Потому что баночное пиво... То есть не такое баночное, как у нас, в стеклянной трехлитровой (вариант — пятилитровой) банке, а другое. Короче, на Западе продают пиво в герметических металлических банках. Какого у нас никто и не видывал. У нас пьют пиво разливное. А если повезет купить, то бутылочное. А самые крутые — партийно-хозяйственная верхушка или у кого блат, короче, всякие уроды типа Стивиных и Кириных родичей, — те пьют пиво бутылочное чешское “Пльзеньское”. И поэтому если на Западе бездомные пьют настоящее баночное пиво, то нам пора уже реставрировать капитализм, хотя, скорее всего, чувак несколько преувеличил.

 

Затем заметили, что отвлеклись, глянули на часы и стали рядиться, где и когда встречаться, потом Кирюша со Стивой пошли домой. А потом, конечно, вспомнили, что с продуктом так и не определились. Но вспомнили уже все поодиночке. Пришлось каждому действовать на свой страх и риск.

 

 

Олег подумал, что чекушки, пожалуй, впрямь маловато будет. Как, впрочем, и пузыря. Надо взять бутылку водки и бутылку вина. Мы с Кирюшей выпьем по паре рюмок, а потом будем вино, а алкаш Стива пускай всю оставшуюся водяру хлещет.

Оставалось купить. Дождавшись ухода родителей, Олег положил в карман паспорт и надвинул шапку на уши: чтобы его не узнали. Кто-нибудь из соседей, случайно оказавшийся в винном отделе. И пошел в лавку.

Дом его, как это нередко бывает в горнозаводской столице, стоял на склоне, который на протяжении длины дома понижался на целый этаж, где и обустроили нулевой этаж с магазином. Олегу предстояло выйти из подъезда, обогнуть дом и войти в магазин, но этот краткий путь стоил юноше около миллиона терзаний.

Увидеть Олега могли при входе в магазин, в самом магазине, а также при попытке покинуть скабрезное заведение. Поэтому, выйдя из подъезда, он не свернул за угол, а пошел прямо. Шел, пока не достиг такой точки, из которой, обернувшись, он получал вид на обе стороны дома — и во двор, и со стороны улицы. Никого из знакомых не было ни там, ни сям. Тогда он присел якобы завязать шнурок и сидел долго, а когда поднялся, сбив таким образом с толку гипотетического случайного свидетеля, который мог бы удивиться, что юноша шел вперед, а потом вдруг повернул назад: уж не в винный ли магазин? — направился обратно к магазину.

Но не зашел в него сразу, как невежда, а прошел мимо. Даже не повернув головы цилиндр, а лишь скосив глаз на стеклянную дверь, силясь сквозь нее разглядеть публику внутри помещения. Видно было плохо. Олег остановился, хлопнул себя по лбу, будто что-то вспомнил, развернулся и торопливо пошел назад. Видимость нисколько не улучшилась.

Тогда Олег понял, что ничего так не добьется. Хуже того — он потеряет преимущество перед соглядатаями, полученное в ходе предварительной рекогносцировки: не исключено, что кто-нибудь знакомый уже движется по двору и с секунды на секунду появится из-за угла.

Олег сбегал заглянул за угол — слава КПСС, пока никто не шел. Однако стало очевидно: сколько ни присматривайся к магазину снаружи, полной гарантии безопасности нет. Придется пойти на серьезный риск.

В эту решительную минуту он уже не думал о себе. Он думал только о своих товарищах! Как они рассчитывают на него. Как начнут его высмеивать, если он не рискнет. Он еще раз окинул взглядом окрестности, глубоко вдохнул и, зажмурившись, постепенно распахнул дверь.

Открыв глаза, он облегченно испустил дух. Слава МПЛА, партии труда, в магазине никого не было! Иначе он попал бы в очередь, а это уже смертельный риск. Беда в том, что здесь продавалось спиртное, только спиртное и ничего, кроме спиртного. Будь здесь что-нибудь еще, Олег в присутствии кого угодно мог невозмутимо отстоять очередь и купить какие-нибудь спички. Нахождение же здесь в очереди могло означать только одно...

Что же касается МПЛА, партии труда, то Олег всегда выражался наподобие того. Прежде, бывало, даже вслух. Теперь вслух стеснялся, но про себя — за милую душу. А все пошло с одного старинного суеверия, начало которому положил слепой случай.

Когда в один прекрасный год у них ввели ритмику, чтобы, значит, обучить школьников мелодиям и ритмам современной эстрады, им — уж, во всяком случае, мальчикам, которые уже презирали бальные танцы, но еще не интересовались дискотеками, — это им совсем не понравилось! Слава ПОРП, ритмичка им попалась тощая и болезненная. Она часто болела — а значит, имело смысл колдовать против ритмики. (Потому что колдовать, например, против пения было совершенно бесполезно — такая там сидела жирная певичка лет шестидесяти или, может, ста с лишним, с кривым носом, которая сама кого хочешь заколдует.) А ритмичка если не болела, то опаздывала. И вот, пока стояли у актового зала в ее ожидании, колдовали. Кирюша быстрым шагом семенил по коридору и вполголоса бормотал: “Ритма-дура, ритма-дура, не ходи на наш этаж! Изобью тебя руками, испинаю и ногами, ритма-дура, ритма-дура, не ходи на наш этаж!” Глубоко убежденный в своей безысходной неудачливости доход Вовчина шел от противного и восклицал: “Хоть бы была, хоть бы была!” Иногда колдовство помогало, но далеко не так часто, как бы хотелось. Особенно обидно бывало, когда проходит пять, даже десять минут урока, а она возьми и появись: тогда дети думали, что колдовали хотя и правильно, но не слишком старательно, и раскаивались, да поздно было. Значит, надо колдовать изо всех сил, ни на секунду не прерываясь! В общем, намаялись тогда.

И однажды Олега осенило. Осенило! Не надо тужиться, суетиться. Не надо лишних слов. Он закрыл глаза, сосредоточился на единственном желании и спокойно сказал: “Клянусь коммунизмом, хочу, чтоб у нас не было ритмики!” И когда урок отменили, не только не удивился, но почти и не обрадовался, как будто всегда знал, что иначе и быть не могло.

Он понял, что обрел могучее оружие. Но с тремя условиями, о которых он тогда же догадался. Первое — никому не рассказывать. Второе — не пользоваться слишком часто. И если даже редко, но без крайней необходимости, то тоже не пользоваться. И третье — пореже повторять одни и те же слова. То есть не всякий раз клясться только одним коммунизмом — это уж самое сильное средство. (И задним числом он пожалел, что использовал такое важное слово ради какой-то задрипанной ритмики, на нее бы хватило и ВЦСПС.) И главное — чтоб за каждую малость сердце говорило: “Спасибо!!!” Со временем Олег стал избегать колдовства, но привычка осталась.

Олег положил на прилавок червонец и совершенно спокойным голосом попросил бутылку “Пшеничной” и бутылку “Медвежьей крови”. Продавщица не услышала, как билось сердце мальчишки, хотя Олегу этот стук казался выходящим за пределы тела.

Вторая беда была в том, что, несмотря на свои полные шестнадцать (да уж скоро семнадцать!), рылом он не вышел. В отличие от брутального качка Стивы и пятнадцатилетнего усача Кирилла, судьба наградила его непроходимо инфантильной внешностью. Розовощекий, с губками бантиком и крошечным носиком, он неизменно производил на продавщиц винных отделов самое неблагоприятное впечатление, и они через одну отказывались его обслуживать. Это было досадно, даже и оскорбительно, и Олег избегал этих отделов, благо под рукой всегда были Стива или Кирюша. Он не хотел повторять судьбу своего одноклассника Вовчины.

Это было в колхозе, куда их отправили после восьмого класса. После седьмого класса их, правда, тоже отправляли, но тогда Олег заболел дисгармонической сыпью.

В колхозе были разные забавные случаи. Например, Олегу по ноге проехала машина — и ничего! Как в рассказе Носова “Фантазеры”, где на мальчика автобус наехал. Но это еще не все: Олегу по ноге проехала не просто машина, а целый “КамАЗ” доверху нагруженный мешками с картофелем, а ему — хоть бы хны. Если не считать психологического шока, с которым он смотрел, как колесо “КамАЗа” вдавило его ногу в сапоге глубоко в рыхлую пашню, не причинив ни малейшего дискомфорта.

Но это на работе. А после работы ребята всячески оттягивались. Да даже и не всячески, а довольно однообразно, но однообразие это вызывало неизменный восторг. Они каждый вечер тайно от наставников курили, а если повезет, то и выпивали — а везло частенько. Ведь было сельпо, в котором все было. Вокруг произрастало множество кустов, рощ, полян, и застукать ребятишек за недозволенными занятиями было куда как затруднительно.

И школа вдохновенно предалась порочным развлечениям. И у сельпо пошел в гору план. Бывало, идут приятели за портвейном, а по кустам уже младшие товарищи, семиклассники то есть, сухое винишко из горла посасывают, бутылка на десятерых, пьяные в стельку. А с сельповского крыльца навстречу им в обнимку спускаются две подружки — секс-звезды трудового отряда — этакие матерые бабищи-девятиклассницы. В одних купальниках, накрашенные, у одной в руке блок “Стюардессы”, а у другой — пузырь водки. Восьмиклассник охает и хватается за ширинку. В общем, ужас что творилось!

Но не больше недели. А через неделю вот что вышло.

Решили они, придя с поля, клюкнуть. И послали в сельпо одного мальчика, которого прежде не посылали из-за его инфантильной внешности. Звали его Вова (точнее, Вовчина Позорный, или Доход), а был он похож на Шурика из гайдаевских фильмов, с той разницей, что носил очки с линзами совершенно невероятного минуса и при малом росте был нечеловечески худ. В общем, этакий студент-отличник из анекдотов. Вот он возвращается — без продукта и чрезвычайно смущенный. И рассказывает, что там произошло.

Оказывается, когда он попросил бутылку портвейна и коробку “Беломора”, продавщица взглянула на него, горестно всплеснула руками, а потом выпучила глаза и стала орать. Она орала, что вот вам родители деньги дают не на это! Что, может быть, на конфеты и печенье. Вероятно, на свежее деревенское молоко, усиленное питание и на лекарства! А вы бухаете! Иди отсюда. И с того дня, как продавщица увидела Вовчину, в душе ее что-то надломилось. Она перестала отпускать зелье городским школьникам. Так разложение прекратилось. А у них хватило ума не проболтаться, из-за чего это произошло. А то бы от девятиклассников досталось не Вовчине, а тем, кто его послал, то есть им.

Нет, Олег не был таким несусветным лохом, как Вовчина. Он был юноша более чем симпатичный, прямо скажем — писаный красавчик, притом с прекрасной фигурой, стройный, с тонкой талией и широкими плечами (он в одиночку упорно качался уже несколько лет и достиг немалых успехов). Но ростом не вышел, и растительности на его девичьи красивом личике не имелось, отчего и могли возникнуть проблемы с покупкой спиртного.

Однако городская продавщица оказалась на высоте своего предназначения. Крашеная блондинка средних лет, вся в норковой шапке и золоте, скользнула по Олегу — кажется, понятным ему взглядом, — но ничего не сказала и через минуту брякнула бутылки на грязный пластмассовый прилавок. Олег смел их в сумку, торопливо застегнул “молнию” и, облегченно вздохнув, поспешил на выход.

— Сдачу забери!

“Вот и засыпался!” — покрывшись холодным потом, понял Олег. Медленно обернулся. Продавщица смотрела на него с неприкрытой насмешкой. Втянув голову в плечи, он рванулся к прилавку. Боясь поднять глаза, сгреб мелочь в ладонь и, не глядя, высыпал более на пол, нежели в карман. Хотелось бежать, но это было бы совсем уже подозрительно, и он заставил себя присесть и собрать монетки — хотя бы те, которые были в поле зрения продавщицы.

Открыв дверь, выскочил из магазина, как из парилки: мокрый и тяжело дыша. Очутившись на улице, с ужасом вспомнил, что выходить-то следовало с максимальными предосторожностями. Он быстро пошел в сторону, противоположную своему подъезду. Кажется, пронесло... Кажется — потому что Олег так и не решился оглянуться. Чтобы немного успокоиться и потеряться из вида, он прошел несколько кварталов, а потом, развернувшись, окончательно направился домой. Весело насвистывая, шел восвояси. Теперь точно пронесло. Дело сделано. Так он думал, но глубоко ошибался. Весь его анабазис был отслежен поминутно и пошагово, даже самые тайные его мысли — все было известно незримому соглядатаю.

Но он этого не знал и весело насвистывал: настало время собирать вещи. И очень хорошо, что папешник убрался, — теперь Олег Кашин начал собирать рюкзак по-настоящему. Туда, почти на самое дно, легли рядком да ладком бутылка водки и бутылка вина. А на самое дно легла упаковка клофелина, три веревки и две старые наволочки.

 

Глава вторая

Станционный смотр

 

Стива так редко ездил в трамваях, что всякий раз успевал крепко подзабыть предыдущий. Поэтому любую его поездку в трамвае можно считать первой.

Представьте же себе, что это такое: юноша в шестнадцать лет впервые в трамвае! Интересно? Еще как! Кому интересно? Да Стиве интересно! А остальным пассажирам? А им хоть бы хны! Вот уроды гребаные.

А что поделаешь, если ездить в трамвае ему было решительно некуда. Школа стоит буквально что в двух шагах от дома, на той же набережной.

Даже не в двух, а Стива однажды точно измерил шагомером — в двухстах четырнадцати. Ну, может быть, чуть подальше. Потому что он тогда стал измерять и не выдержал характера. Он посмотрел — а на шагомере было около двухсот, и до школьного двора осталось совсем немного. Ну, он и стал шагать как можно шире, чтобы уложиться в сакраментальное расстояние двести десять шагов до Мавзолея Ленина, даже штаны порвал. “Адидас”, между прочим, штаны! Другой бы на его месте вообще повесился. Но все равно не дотянул, получилось двести четырнадцать. Но один хрен.

Три других, после школы и дома, наиболее посещаемых им места — кинотеатр, дискотека и спортивная секция — были лишь ненамного дальше: на противоположной стороне набережной — в киноконцертном театре “Космос”, еще раз в киноконцертном театре “Космос” и на спортивной базе “Динамо” соответственно. Все рядом — какие уж тут трамваи.

На дни рождения к одноклассникам и одноклассницам удобнее всего было ездить в такси. Назвал географический адрес — и тебя доставили в лучшем виде прямо по назначению. И быстро, и не надо искать, где та улица, где тот дом. Таксисты же относились к Стиве с неизменной теплотой, потому что расплачивался он не деньгами, а специальными такими талончиками “на поездку в такси”, что почему-то чрезвычайно нравилось водителям. Говорят, что это как-то связано с учетом расходования бензина. На дачу он ездил с родителями и шофером на “Волге” или, если на батюшку находило лично порассекать, на “Ниве”. Но ездить на дачу Стива не любил.

 

Между прочим, Олежек-то, Земнухов, вначале предлагал — может, поехать на дачу к Стиве? Это потому, что он там никогда не был, и плюс, конечно, потому, что дурак. Потому что вон Кирюха тоже никогда не был, а все же сразу все прикинул в мозгах и поморщился. А уж Стива так поморщился, что Олежеку мало не показалось! Потому что надо немного соображать. А то, как говорила бабка, глаза завидущие, руки загребущие, а в рот не берет.

Да, конечно, дача у Стивы лучше земнуховской. В подавляющем большинстве отношений. Кроме главного — на земнуховской они оставались реально одни, реально как хозяева. Что хотеть, то и воротеть. Они могли не опасаться, что в разгар веселья позвонят родители или припрется кто-нибудь из работников дачной обслуги. А на Стивиной такое не только возможно, но даже и наверняка матушка позвонит завхозу и велит ближе к полночи проследить, как там дети. А на земнуховской даче не только обслуги, там и телефона-то нет. Там воля и покой. Там можно будет пуститься во все тяжкие, что именно и замышлял Стива. Настроение у него было великолепное. Еще бы, ептыть! После такого прекрасного массажа!

 

 

Сегодня Стива проснулся один, бля. Сам, бля. Радостно зевнул. Самодовольно пукнул. Пока продирал глаза, мельком глянул на часы. Одиннадцать, магазины открываются. Внезапно решил: сейчас пойду куплю пузырь водяры, и баста!

За стенкой пищал батюшка и басил в ответ шофер, чем-то гремели и ворочали, собирались уезжать, и Стива еще немного полежал в постели, чтобы не здороваться и все такое прочее. Матушка давно в школе. Не на уроках, конечно, каникулы, но уж она всегда найдет чем заняться. С физруком. Шутка. Кондратом. Не шутка. Его правда так зовут, Кондрат Филимонович, место встречи изменить нельзя.

Матушка Стивина служит директором Стивиной же школы, очень приятно! На переменах они стараются обходить друг друга подальше, потому что она-то вполне величественна и невозмутима, а вот Стива редко может удержаться, чтобы не скроить ей какой-нибудь рожи. Он сам не понимает отчего. Только увидит, бывало, матушку, и рожа у него скраивается сама собою. Ну, оно и неудобно перед народом, непедагогично.

Пока Стива лежал, у него встал. Стива было собрался передернуть затвор, но тут дверь за стеной захлопнулась, и он бодро соскочил с постели. Упал на медвежью шкуру и двадцать раз отжался. Собирался пятьдесят, но стало лень. Полежал на животе, почесал шкуру. Она классная.

Это якобы сам батюшка ведмедя завалил. А может, и правда сам — стреляли одновременно несколько человек, но, конечно, считалось, что батюшка. Он сердился — что за подхалимство, и зачем-де ему этот медведь? Куда эту шкуру неопрятную?! Стива сказал, что лично его уже тошнит от узора на ковре, а шкура медведя у кровати — это все, чего он когда-либо хотел от жизни. Специально обработанную башку повесили в прихожей над диваном. Мясо медвежье вяленое, кстати, прикольное. Такое жесткое — замучаешься жевать. Но у Стивы челюсти жвачками так разработаны, что он два дня с удовольствием его жевал. Потом ему надоело, и матушка велела эту дрянь выбросить на свалку. Все у матушки так: нормальные люди говорят “на помойку”, а она — “на свалку!”. Ну понятно — филолошка. Ну, медвежатину Клавушка, конечно, себе домой утащила.

Клавушки, кстати, сегодня не было — отпросилась праздновать. Матушка отпустила: сегодня-то обслуга и на фиг не нужна, целая бригада накрывать придет, а завтра с утра она вернется и займется уборкой. И хотя Стиве не нужно было ничье присутствие, он пожалел, что Клавушки не было. Он к ней много раз яйца подкатывал. Конечно, не совсем всерьез, потому что больно ему нужна корова двадцативосьмилетняя, а все ж таки забавно. Она, конечно, пугалась очень. Боялась, что случись что между ними — Стива на следующий же день возьмет да за обеденным столом при всех и расскажет. И запросто! Потому что Стива, сказать по правде, — раскиздяюшко еще тот, и даже чуть ли не единственный в своем роде.

Вот тоже был случай. Идет себе Стива, никого не трогает. Ну или почти не трогает. Да не почти, а совершенно не трогает! Но, сказать правду, немножко задирает прохожих. Ну выпивши человек, с кем не бывает. Он же в шутку. Прохожие, конечно, видят, с кем имеют дело, — с плечистым и агрессивным пьяным подростком, — и не реагируют. Хотя он не агрессивный — так, чисто приколоться. И вдруг один человек среднего возраста и внешности взял да и прореагировал. То есть на задирания Стивы взял и задрался. Да как ловко задрался-то! Стива прямо опупел.

Но, конечно, против правды не попрешь, Стива его завалил-таки. Хотя и большой кровью, с помощью солдатского ремня, который ему недавно в знак дружбы и покровительства подарил один дембель. Стива ремень быстренько снял да как давай бляхой лепить с размаху по вражескому фейсу, так тот после удара третьего, а то и второго, упал на землю. Ну, Стива его еще немного поокучивал ногами по разным участкам да и побежал восвояси.

И вот начались у Стивы неприятности. Первая была такая, что тот избитый мужчинка с самого начала был в милицейской форме, и это уже минус Стиве. Стива, конечно, сразу это видел, но была такая ситуация, что поздно пить боржоми. Потому что прямо на глазах этого мента Стива напакостил другому человеку, а мент, значит, вступился. И после этого у Стивы уже не было особенно хорошего выбора. Был выбор, как в “Кавказской пленнице” — либо он ведет ее в ЗАГС, либо она ведет его к прокурору.

Вторая неприятность была такая, что эту безобразную сцену наблюдала из множества окон чуть не половина родной школы, потому что драка по случайности произошла на школьной спортплощадке. Так что Стиву опознала чуть не половина школы, и не все входящие в эту половину были готовы в случае чего Стиву отмазывать; а имелись и прямые недоброжелатели.

Третья же состояла в том, что милиционер пострадал серьезно. У него в больнице, куда его доставила “Скорая”, обнаружили сверх обычного в таких случаях сотрясения мозга еще несколько переломов. Среди которых только один перелом оказался ребра, а остальные — вполне сериозные. Включая даже такую гадость, как перелом верхней челюсти.

Но и это еще не все. Более того: что тут выше автор называл тремя неприятностями — так это еще не неприятности. Настоящие неприятности начались дома. Потому что там имеются двое родителей, и вышеописанная драка им сильно добавила хлопот, а у них и без того хлопот довольно. Ведь пришлось разговаривать с пострадавшим, а это было нелегко. Потому что он случайно оказался полковником милиции и типа взяток не берет и разговаривать не хочет. С такими людьми, которым раньше надо было тщательнее заниматься воспитанием сына, а теперь этим воспитанием займутся специальные соответствующие органы. Родители давай с ним разговаривать еще более ласково.

Но когда он узнал, что это за родители такие, он вообще озверел. Потому что совсем оборзели эти мажоры! Они будут людей калечить, а папочка — прикрывать? Пострадавший, узнав, в чем дело, вообще не захотел с родителями разговаривать. И даже бормотал что-то такое политически вредное. Пришлось самому батюшке с ментом поговорить и убедить его не путать своих баранов с государственными. Насчет баранов договорились, но Стиву полковник прощать не хотел. Не потому, что был уж такой принципиальный большевик-ленинец, хотя и поэтому, между прочим, тоже; но, сверх того, Стива несколько раз пнул его между ног, да слишком сильно, и там нечаянно случился перелом в области малого таза, ну и мошонке между делом перепало. А полковник для чего-то чрезвычайно дорожил своей мошонкой. И решил, что этому хулигану устроит то же самое по мошонке. И вдруг такая закавыка — сын таких людей. Но подполковник не сдавался. До тех пор, покуда не оказалось, что мошонка хотя и пострадала, но ничего непоправимого с ней не произошло. Тогда пострадавший несколько поуспокоился. А уж что до всего остального, то за остальное родителям пришлось извиняться вполне достаточно. Достаточно очень много во многих отношениях. Потому что эта история могла и самому батюшке повредить в глазах соратников по партии, а этого батюшка терпеть ненавидел.

Вот после этого были настоящие неприятности. Первый раз в жизни тогда батюшка навешал Стиве люлей, и Стива хотя и не смел сопротивляться, но почувствовал, что, если бы смел, не так бы это было просто, батюшка-то еще ого-го. Так-таки и навешал, да еще и политически недальновидно — в присутствии обслуги. Которая с тех пор стала совсем бояться и папу, и сына. (И уже не говоря о бабках! Они и без того были очень даже карманные, а после этого батюшка оставил Стиву совсем без воздуха, факт. Если бы не Кирилл Владимирович, пипец бы Стиве медленный и ужасный.)

В другой раз, будучи удручен, избил весь девятый “А”, по очереди, понятно. Так-таки и избил: с утра, несчастный, сказал соседу по парте: “Сегодня изобью всех ашек”, а того дернул же черт скептически посмеяться, ну Стива и избил. Не всех, правда, троих или четверых, но остальным повезло чисто случайно.

А что касается Клавушки (да, вот именно: именно что касается Клавушки? Шутка), то Стиве не так уж и хотелось ее чпокнуть, но почему бы и нет, и всяко прикольно было, как она стремается. А сегодня настроение было лирическое, и он помечтал: а чего в жизни не бывает — вдруг бы сегодня взяла и дала. Ради праздничка.

Стива подумал — а не включить ли видик и под соответствующую кассетку затворчик-таки передернуть? Но взглянул на часы и пошел умываться. Хотел было принять ванну, но решил ограничиться душем. Горячим-прегорячим. Долго выбирал пасту, потом включил щетку и долго чистил зубы. Зубы — это главное. Жужжал минут десять.

Пошел на кухню. Голый, батюшки мои, голый! Прямо фактически нагой! Матушку бы схватил Кондрат. За одно место. Шутка. Конечно, поридж и высокий стакан молока. Поридж очень полезен и престижен, но не очень вкусен. Но когда дома матушка, спорить не приходится. Потому что чревато нудными красноречивыми последствиями. Но когда он еще и холодный! Прикажете еще подогревать, кухарничать?

Стива аккуратно вывернул тарелку в унитаз, полил сверху молоком, вернулся на кухню и, поставив посуду на стол, полез в холодильник. Если бы матушка увидела завтрак своего недоросля, кондрат уж точно ее бы схватил! И Стиве бы в этом случае мало не показалось. Потому что он отрезал наискосок большой кусок батона, ножом намазал толстый слой рыночной сметаны, пальцем вдавил в нее здоровенный кусок осетрового балыка, залил сверху кетчупом и этот попирающий все и всяческие нравственно-гастрономические нормы бутерброд съел не поморщившись. А съев, он еще запил эту гадость ледяной “Фантой” и не подавился. У нас крепкие желудки, мы твердокаменные марксисты.

Зато вот одевался Стива не по-марксистски долго. Он нерешительным жестом распахнул дверцу своего шифоньера и стал выбирать сначала плавки. Долго выбирал, а выбрав, стал примерять. Ни одни ему не подошли. Снова полез в шкаф...

Но лучше сразу сказать, что сцена Стивиного одевания не только в голове не укладывается, но и ни в каком романе, не то что в повести. Потому что плавки-то выбрать легче всего, и с этим он справился за считанные десять минут. Совсем другое дело — футболка. Или надеть “олимпийку”? Не говоря уже о носках. Что же касается той одежды, которую, в отличие от носков, плавок и футболки, могли увидеть и другие люди, то это — просто полный пинцет какой-то.

Часа через полтора он, однако, был полностью прикинут и упакован. Вот если бы Стива родился девушкой, обладал длинными волосами и пользовался косметикой, то ему пришлось бы еще причесываться и краситься. И это было бы настолько ужасно, что он поэтому родился мальчиком. Стригся же он коротко, под “аэродром”, как у Джерри Мэлигана. Единственно, что пришлось выбирать парфюм для спрыснуться... Но все когда-нибудь кончается, и вот Стива уже выходит из лифта, небрежно кивает очень приветливому вахтеру подъезда и оказывается во дворе.

И тут оказывается, что напрасно он так долго копался в гардеробе. Все равно в оконцовке перед нами предстает вполне предсказуемый юноша в белых зимних кроссовках на фоне чем дальше от подъезда, тем более грязного асфальта, спортивном костюме, “аляске” и с сумкой, в которую предполагается положить пузырь. Конечно, все эти тишки фирменные-префирменные и часишки на запястье электронные взамен механических, но в целом — обычный молодой человек, отличающийся от своих смертных сверстников разве что высоким ростом и крепким сложением. Так на то он спортсмен, и, как говорит тренер, неплохой, хотя, может быть, в этом случае тренер слегка прилгнул, но не корысти ради, а так, совершенно непроизвольно у него получилось. Да еще недоставало Стиве для полноты ансамбля спортивной шапочки, но уж это он сам, чтобы покрасоваться отличной стрижечкой. Потому что такую стрижечку у нас ни в одной парикмахерской не умеют делать, это только в Москве, но вот, оказывается, есть отдельные мастера и здесь, конечно, не для всех эти мастера.

Стива вразвалочку прошел двор, перебежал дорогу в неположенном месте напротив дома Союза театральных деятелей и через площадь, мимо Пассажа попер в вонючий гастроном на Вайнера. И купил. Безо всяких таких проблем, как у тех или иных молодогвардейцев.

А когда он уже подходил к дому, его внимание привлекла Оля по прозвищу Пулемет.

Пальтецо на ней было синенькое, ботики бесцветненькие, шапочка вязаная такая... В общем, тот еще видок, трудно даже оценить, на сколько именно рублей и копеек потянет. Стива задумался на минуту и довольно неожиданно для себя самого направился прямо к ней, на ходу доставая из сумки пузырь.

— Пулемет, здорово!

— Привет, — повернувшись, с удивлением сказала Пулемет.

Начинали они учиться в одном классе. Оля, Кирилл, Олег, Валера. Потом батюшку повысили, семья переехала в другой дом, и Стива (который Валера) пошел в другую школу. Несколько лет никого из бывших одноклассников не видел. А потом они случайно встретились с Олегом в пионерском лагере на Черном море, вспомнили детство, Кирюху и стали снова видеться. Но, конечно, не с Пулеметом, которая за это время прославилась во многих окрестных дворах и нескольких школах как главная местная б... Стива об этом знал по рассказам товарищей.

Особенно Олега, который считал ее умственно отсталой и, когда рассказывал об ее похождениях, невольно подражал ее мимике, жестам и манере разговора. Как ему, дураку, кажется, добавлял Кирилл. Потому что на самом деле, как объяснял Кирилл, Олег подражает тому образу Пулемета, который сложился в его небольшой комсомольской башочке. Как она должна себя вести в той или иной ситуации. А она часто ведет себя помимо превратных представлений. Так говорил Кирилл. А Кирилл — признанный авторитет в сексе. Мы имеем в виду — в теории секса.

Сам Стива помнил только, что во втором классе был медосмотр, и у Пулемета нашли в голове вшей, и это уже указывало на ее педагогическую запущенность. Потом была она круглой двоечницей и училась классов пять, а в восьмом снова, после трехлетнего перерыва, появилась в родном классе с тем, чтобы получить справку о том, что прослушала курс восьмилетней школы.

И когда она снова появилась, оказалось, что хотя она не сильно выросла и возмужала (то есть наоборот — не сильно обабилась), но изменилась сильно. Она покрасила волосы в черный цвет, а через два месяца осветлилась до невозможности. И хотя носила обычную школьную форму и, как говорили злые языки, в точности ту же самую, что и в пятом классе, но в ней уже мерцало что-то такое соблазнительное. Девочки с ней не общались, боясь ее как огня прокаженного, обходили за много шагов. Мальчики, напротив, с удовольствием, но это тоже было какое-то дурацкое общение.

Так, однажды Портнов, встретив ее на школьной лестнице (они с Кирюшей поднимались наверх, а Пулемет спускалась соответственно вниз), неожиданно задрал ей подол школьного платья, под которым оказались скромные трикотажные колготки, а когда она, испугавшись, подол одернула, обернулся к Кирюхе и подмигнул. Кирюха хотя в момент задирания подола и законфузился, но тут же насторожился. Пулемет стояла тут же и чего-то будто бы ждала, нет чтобы убежать. И вдруг этот Хохряков, обернувшись к Кирюше и кивая головой назад, в сторону замершей на месте Пулемета, говорит:

— Она никогда трусов не носит и жопу никогда не вытирает!

Кирюша от таких слов остолбенел. То есть не от самих слов, а от того, что они были произнесены в присутствии барышни о ней же.

Барышня немного подумала, немного покраснела и говорит этому Луначарскому:

— Дурак!!!

И пошла вниз.

Поскольку все говорили о ее общедоступности, Киря ею очень заинтересовался и тогда, на анатомии, пошутил. Был урок анатомии, и Кирюша в шутку сказал ей, что знает новое средство от беременности. А она чрезвычайно заинтересовалась и даже к нему пересела, чем смутила его до чрезвычайности, и давай расспрашивать, какое такое средство, рассказывай давай! Он и сам не помнит, что отвечал, потому что очень смутился и одновременно у него выпрямился член. А Пулемет была все в том же приснопамятном платьице, уже осветленная, и еще у нее были забинтованные грязные руки. Глядя на них, Кирилл понял, почему однажды, когда ее не было на уроке, тот же биолог спросил: “Это та, которую неделю мыть — не отмыть?” — и мальчики засмеялись, а девочки закричали: “Да, да, да!” Тогда он предположил: “Она, наверное, со всеми спит?” Возможно, с его стороны это было непедагогично, но зато придало ему популярности среди учеников, вызвало в классе настоящую бурю восторга, и биолог самодовольно усмехался. Мысль же о том, что она со всеми спит, очень взволновала Кирюшу, потому что правдоподобно, но как же “со всеми”, если с ним — нет? Почему до сих пор? Так страдал Кирилл.

 

Олежек тоже рассказывал, но уже вещи менее доказательные, прямо скажем — сплетни. Что однажды она зимой сбежала через окно из венерической больницы, причем в условиях отсутствия одежды, и только в последний момент украла казенное байковое одеяло, в которое и завернулась, и так бежала чуть не полчаса по сугробам босиком до ближайшего подвала, где ее с десяток пацанов насилу отогрели водкой и этими самыми своими. И якобы, когда ее имеют, у нее текут слюни и лицо делается очень дебильное, и еще она пердит, а то и непроизвольно испражняется, последнее совсем неуместно, потому что имеют ее обычно сзади, и за это бьют, и заставляют обратно это слизывать языком, ну и так далее до бесконечности. Но повторяем — это сведения никем не проверенные, возможно — досужие сексуальные фантазии злоязычных подростков. Скорее всего, самого Олежека.

Все это Стива знал и, хотя не всему верил, к Пулемету испытывал живой интерес. Очень кстати она попалась. И он сказал:

— Пулемет, здорово!

— Привет, — повернувшись, с удивлением сказала Пулемет. — Че, бухаешь?

— Ага. Хочешь?

— Давай.

— Пошли.

Пулемет немного подумала и спросила:

— А куда пойдем?

— Да вон, в гаражи.

Они обогнули школу и со стороны набережной зашли в гаражи. В промежутках между железными стенами грязь была усыпана потемневшей листвой, кое-где нагажено непонятно кем, а в самом широком промежутке стояли лужа и ящик. Можно было сесть, но ящик показался Стиве грязным, и он предпочел постоять. Пулемет прислонилась спиной к гаражу по ту сторону лужи. Воняло слегка мочой и до одурения — прелой осенней листвой. Стива открыл бутылку и сделал глоток. Поморщился, сплюнул обильно потекшую слюну, и протянул бутылку Пулемету. Она тоже выпила и закашлялась.

Пока она кашляла, Стива посмотрел на кучку говна и усмехнулся, вспомнив одно воспоминание. По окончании прошлого учебного года пошли три товарища немного пошалить. Подшутить над бывшей Стивиной школой, потому что шутить над теперешней слишком рискованно — самый центр, даже ночью люди ходят, коробки ментовские гоняют туда-сюда. А там — дворы сплошные, темнота, благодать. Решили поколотить в школе побольше окошек. Тем обоим халявщикам идея понравилась, но Стива сразу предупредил: кидаем все трое, причем начинает Халтурин. Ну, весело было, высадили шесть окон. А потом Стива сел и покакал посреди спортплощадки. И на другой день на спортплощадке появляется плакат: “Собак выгуливать запрещено!” Юмор состоял в том, что Стива покакал вполне прилично, аккуратно вытер попу и бросил бумажки тут же, на кучку. Так что нужно было обладать особо извращенным воображением, чтобы принять это безобразие за следы жизнедеятельности собаки.

Тем временем Пулемет перестала кашлять и высморкалась. Вытерла пальцы о гараж.

— Прекрасный массаж! — сказал Стива.

— Какой массаж? — удивилась Пулемет.

— Кашель — массаж глотки, — объяснил Стива. — Незаменим как тренировка для минета.

— Для чего? — испугалась Пулемет.

— Не знаешь, что такое минет?

— Не...

— Ну ты, Пулемет, дубовая! Вот когда в рот берут, знаешь?

 

— Ага.

— Ну вот, а по-французски это называется минет. Красивое название?

— Классное!

— То-то. А ну, давай еще по глоточку.

Сделали еще по глоточку. Пулемет поморщилась и стала глубоко дышать. Стива достал пачку “Мальборо” и, распечатав, закурил.

— Хочешь? — показал он “Мальборо”.

— Ага! — с восхищением сказала Пулемет.

Стива повернул раскрытую пачку к себе задом, к Пулемету передом, но не протягивал: с улыбкой смотрел, как тянулись за сигареткой ее пальчики с облезлым лаком. Их разделяла лужа, и Пулемет еле дотянулась до сигареты, да еще, взяв, едва не уронила ее в лужу. Но удержала.

— Валера, а дай прикурить, — попросила она.

— А может, тебе еще легкие одолжить? — засмеялся он. Старая шкварка, но Пулемет и тут не врубилась.

— Какие легкие? — выпучила она глаза.

— Ну которыми курить будешь.

— Как это?

— Ну ты ваще дубовая! Сигарету просишь, прикурить просишь, ну еще легкие попроси, которыми курить будешь.

Пулемет засмеялась и сказала:

— Курить-то я ртом буду.

— Писю.

— Чего?

— Ну курить будешь. Писю. Будешь?

Она опять засмеялась, и смеялась очень долго. Видно было, что уже ее торкнуло. Стива щелкнул пьезозажигалкой, и она опять потянулась к нему через лужу. Выбившаяся из-под шапочки рыжая прядь волос коснулась пламени и затрещала. Пулемет взвизгнула, отдернулась и в третий раз захохотала. С благоговением затянулась “Мальборой”.

Стива выждал минутку и сказал:

— Так я жду ответа на поставленный мной вопрос.

— Какой? — не поняла Пулемет

— Предлагаю минет.

Он думал, что Пулемет опять вытаращит глаза и будет переспрашивать, но та сообразила мгновенно, покраснела и захихикала.

Стива вообще-то ни на что такое не рассчитывал. Но он действовал по принципу поручика Ржевского: в школе и дома, знакомкам и незнакомкам предлагал немедленный секс, помня, что можно и по морде получить, но можно и впендерить. И тут, кажется, можно было второе. Он сперва удивился, но очень скоро удивление отступило перед желанием, и последнее нарастало быстро и уже даже физически. Впрочем, Стива продолжал красиво курить.

— А что ты смеешься? Это очень престижная французская эротическая игра. Это же не просто сосать.

— А как? — искренне удивилась Пулемет.

Стива долго внимательно смотрел в ее серые глаза. До тех пор, пока Пулемет опять не покраснела и не опустила взгляд.

Стива еще глотнул из горлышка и протянул бутылку ей. Когда она, зажмурившись, отпила больше, чем он ожидал, он дал ей еще одну сигаретку и поманил пальцем. Пулемет встала в лужу. Стива приобнял ее за талию и все доходчиво объяснил. Он объяснил глупой барышне, что минетчица — это совсем не какая-нибудь там вротберушка. Что это особое искусство, которым владеют только самые изысканные дамы — западные кинозвезды, фотомодели и гейши.

— А гейши — это проститутки японские, да?

— Сама ты проститутка японская. Нет, ты не японская. И не проститутка. Ты хорошенькая. А гейши — ну это тоже типа кинозвезд и фотомоделей, только они в кино не снимаются.

— А что они делают?

— Минет. И все такое прочее. А вот это что, знаешь? — И с этими словами он вынул из сумки импортный презерватив и издалека показал Пулемету.

— Шоколадка?

— Почти. — Он разорвал обертку и показал.

— Ой, гондон!

— Сама ты гондон, дура. Говорю тебе — практически это шоколадка.

— Как это?

— А ты понюхай.

Пулемет взяла блестящую штучку и недоверчиво понюхала. Страшно удивилась:

— Клубникой пахнет!

— Я тебе говорю. Знаешь, какой на вкус?

— Какой?

— А вот попробуй.

Пулемет сунула презерватив в рот.

— Да не так!

— А как?

— А вот так.

И, удивляясь своему нахальству, но со спокойной улыбкой глядя в девичьи глаза, Стива распечатал изделие и, спустив штаны, привел все в полную готовность. Пулемет только ахнула и завороженно смотрела на происходящее перед ее носом действие.

— Встань на колени.

Пулемет, взволнованно дыша водкой, медленно опустилась на колени, одно из которых попало в лужу, а другое — на сухие опавшие листья.

— Минет — это искусство...

Пулемет засматривалась на Стиву давно, но понимала, что ничего подобного ей не светит. Даже еще до того, как узнала, кто у Стивы папа и мама. Он был красавец. Он был прямо как артист. Она вообще-то не собиралась сосать, но он сам позвал ее — это было чудо. Такому парню нельзя было отказать. Можно и даже, как и всегда, следовало поломаться, но вдруг бы он рассердился и послал подальше? А такое бывает только раз в жизни.

Стива инстинктивно, но совершенно правильно понимал все, что сейчас чувствовала Пулемет. И это ему нравилось. Очень нравилось.

— Прекрасный массаж! — взволнованно дыша, сказал Стива и обильно кончил.

Он сделал девочке ручкой и направился домой. Его пробило. Его осенило. Молния ударила и осветила все вокруг во времени и пространстве. Он обязательно еще встретится с Пулеметом.

Но не скоро. И может, ей по морде при следующей встрече, чтобы не расслаблялась? Пускай трепещет, неверная! Нет, отставить по морде, дурак. Много чести. Она еще подумает, что он и правда там типа ревнует или что. Что он — ее парень. Нет-нет, вообще поменьше разговаривать с ней. Привести бы ее домой к себе — вот она упадет.

Ага! Молодец! Домой. Давай!

 

Ладно, потом обдумать получше, что с ней сделать, а пока не до сук. А пока пришлось возвращаться в вонючий гастроном и снова покупать пузырь. Опасаясь (а втайне и надеясь) встретить еще кого-нибудь, кого опять придется поить, Стива купил два. Но никого не встретил. (И слава богу, между прочим, потому что с бабосами было очень и очень плохо.) Так и получилось, что у Стивы с собой оказалось вместо одной две с половиной бутылки водки.

 

 

Итак, настроение у него было великолепное, и в трамвае реально было прикольно. Стива беспрестанно вертел головой. А за окнами было еще прикольней. В каком же дерьмище мы живем! Не будем говорить о самом памятнике Председателю Общества Чистых Тарелок. Вот нарочно не будем, потому что, во-первых, эти разговоры наказуемы, а во-вторых, для свердловчан эти шутки давно стали трюизмом, а иногородние едва ли поймут, не зная поз и взаиморасположения памятников. Что там Ленин, сверху обосранный, кричит обосранному сверху же Свердлову и о чем происходит у них обоих, хрен с ними обоими, разговор с четырежды обосранным со всех направлений Сергеем Мироновичем Кировым-Оглы.

Сразу от площади трамвай со Стивой с мерзким дребезжанием проехал через так называемую улицу Жукова, а оказывается, что и на самом деле через улицу Жукова.

Но — вот кстати! — гораздо до Жукова он проехал мимо Ленина-семнадцать. А многие даже не знают, что это за адрес такой. Кремлевский дворец горисполкома все знают, новенький, скребущий небо “Член партии”, где витает в облаках обком, все знают, а главное место профаны не знают. Оно им не надо. Какой им КГБ! Для этого быдла верхом устрашения есть и будут отделения милиции.

А потом были из его младенчества стойкие кирпичные солдатики. Был Валерик некогда маленьким и вот узрел в архитектурном излишестве старого и дряхлого дома очертания стойких кирпичных солдатиков. Этакие небольшие арочки в ограде, крест-накрест перекрещенные кирпичными диагональками, как будто ремни крест-накрест на груди у героев 1812 года. А над арочками веера кирпичей, как будто бы кивера. Очень это маленькому Валерику тогда понравилось, так что и сейчас Стива смотрел на солдатиков не без смутного удовольствия, хотя в общем и целом он был сторонником всеобщего и полного очищения города от всей этой ветоши, дичи и гили, что какой-то дебил когда-то назвал “памятниками архитектуры”. И дебил, вероятно, был высокопоставленный, вероятно, какой-нибудь Ленин или типа того, раз все это говно до сих пор “охраняется государством”.

Потом стала улица Жукова.

Вот потому-то и кстати было то, что предварительно проехали мимо Ленина-семнадцать: как напоминание. Стиве сказывал один сучара антисоветский, что эта улица называется “Жукова” негласно, чуть ли за такие слова могут по головке не погладить. А попинать. По головке-то попинать, — ой, блин! Стива поежился, в жопе стало щекотно и суетливо, и он опять посмеялся. Каков каламбурчик! Так вот, говорил ему этот подонок, что, когда пятикратно обосранный во всех шести измерениях Георгий Константинович Жуков командовал нашим семижды обоссанным военным округом, он постоянно ездил по городу на коне и всех попадающихся ему на глаза офицеров до генерал-майоров включительно непременно останавливал и подолгу тренировал. До семи раз требовал правильно отдать ему честь, то есть вернуться на пятьдесят шагов, за десять шагов перейти на строевой шаг и отдать честь как положено. При этом крыл бедолагу матом и иногда заставлял отжиматься, а ведь далеко не всякий генерал, да даже и полковник, способен отжаться столько раз, сколько требовалось. Все-таки после войны прошло уже достаточно времени, чтобы слегка заплыть жирком. А ротозеи из числа местных штатских стояли вокруг, и некоторые даже посмеивались не весьма недоброжелательно. Поэтому местное офицерство в массе своей Жукова побаивалось и не очень любило. И поэтому, когда Жуков при большом скоплении вышеупомянутых ротозеев сверзился с коня и расквасил свою каменную морду, многие порадовались. И с тех пор эту улицу стали негласно называть “улицей Жукова”.

Вот. А потом Стива с удивлением узнал, что название это совершенно официальное и даже прямо русским по белому написано на табличках домов. Что же касается факта падения Георгия Константиновича с коня, то он относится к категории непроверенных. Что же до неприязни к нему офицеров высшего и среднего звена, то это факт непреложный, и даже подвыпивший батюшка на эту тему что-то такое однажды бормотал.

Пока Стива так размышлял, проехали мимо краснокирпичной музыкальной школы, где готовились целые хоры мальчиков-ибунчиков на Ссаки и Пинцета. Проехали бывшую Станцию Вольных Почт, это проклятое всеми богами, включая христианского, место, подле которого неоднократно происходила со Стивой всякая херня. Не успели проехать, как снова она произошла.

Старушка, опираясь на сломанную лыжную палку, вошла в вагончик жизни, и он немедленно покатился под уклончик. Типичная русская старушка: низкорослая (потому что горбатая), пьяная, с отвислой губой, грязным мешком, в котором стучали, вероятно, детские кости, с волочащимися по грязи кальсонными тесемками и до одурения воняющая мочой, она недолго выбирала место — встала как раз напротив Стивиного сиденья.

Население стало медленно отходить с кормы вагона к его носу, зажимая собственные носы или, кто поделикатней, стараясь дышать ртом. А Стиве было по фигу. Он, конечно, приложил к носу платочек, надушенный “Флер о флером”, как обычно делает Кирюша, но настроение даже поднялось. Подумаешь, одной смердящей гражданкой больше — эти представители населения думают, что они лучше. Они, бесспорно, лучше, но не очень намного. А Стиве было по кайфу окунуться в настоящий русский дух, хотя воняло и гадостно. Не потому, что он его любил, наоборот. Но вот ведь, например, бегемот в зоопарке воняет еще хуже, а ведь ходят люди смотреть, и детей приводят, и деньги платят, а тут целые русские картинки за те же три копейки. И Стива блаженствовал. Не от запаха, а наблюдая за населением.

Как оказавшийся ближе всех к носительнице русского духа интеллигент, одетый с ног до головы рублей на сорок, вместо того чтобы врубаться в проблему “интеллигенция и народ”, стал отодвигаться. Деликатно, чтобы никто не понял, никто и не понял, но Стива-то не дурак. Стива поймал вороватый взгляд сквозь очки, широко улыбнулся интеллигенту и подмигнул. Тот спешно отвернулся. У интеллигента был длинный нос, и запах он почувствовал первым.

Бабушка же времени не теряла и стала что-то вполголоса бормотать. Стива прислушался и разобрал текст. Текст гласил: “Череп... череп... Череп, череп! Череп, череп! А башка че, не череп?!” — и Стиве очень понравился. Тут заозиралась средних лет кошелка с сумками, сидевшая через проход от Стивы, поняла, поморщилась, но осталась, потому что сидела и место оставлять было жаль. Это вот нормальная тетка, не интеллигентка. Воняет, но удобно. Две биксы, обе типичные уралки — нос кукишем, рожа намазанная восемь на семь, — почуяли. Одна, одетая рублей на триста, пихнула плечом другую, рублей на сто двадцать, и кивком указала на бабусечку. Дешевка оглянулась и брезгливо скривилась, показывая, что ей очень противна столь гадкая старуха.

 

Старуха это заметила и, тряся головой, внимательно уставилась на дешевку. Та смешалась и, еще раз поморщившись, отвернулась. Дорогуша сказала в пространство: “Пускают в транспорт всяких опоек!” Дешевка поддержала: “Хоть в противогазе едь!”

Стиву эти биксовы понты, конечно, смешили, потому что лично у него одни джинсы стоили триста рублей. (По рыночным, понятно, ценам: батюшка-то за них заплатил сорок два рубля, и то ворчал, что дорого, сквалыга гребаный.) Молчали бы в тряпочку.

Но бабусечка так не считала. Неожиданно резким, четким и пронзительным голосом она заблажила:

— Что не нравится? Я не нравлюсь тебе, бесстыжая?!

Девка смутилась и возмутилась одновременно, только вытаращила жирно обведенные глаза. Храбрая подружка, стоявшая несколько подальше от старухи, оказалась находчивей:

— Да, не нравитесь! Напилась — иди пешком!

— Напилась?! Я напилась?! А ты со мною пила?! А ты, сука, мне налила?!

Тут обрела дар речи и первая:

— Кто это сука?! Ты не хулигань, опойка, в милицию захотела?

Подружка подлила масла в огонь:

— В милицию? Да таким в дурдоме место!

Бабка неожиданно ловко размахнулась лыжной палкой и со страшным треском врезала ею по поручню, целясь, разумеется по башочке. Понаделали поручней, собаки.

Биксы завизжали и рванулись вперед, падая на стоящих уважаемых граждан. Пассажиры испугались. Кошелка подскочила с места и благим матом заорала:

— Бабушка, успокойтесь, они больше не будут! Успокойтесь, садитесь, пожалуйста!

Так-таки и уступила свое ненаглядное место пожилому человеку! Ай да бабусечка. Бабусечка ломаться не стала, взмахнула полами грязного плаща и, обдав пассажиров усиленной дозой вони, охотно плюхнулась на сиденье. Ноги ее не доставали до пола, она поставила их на свой зловещий мешок и, усевшись поудобнее, продолжила речь, обращенную к двум биксам:

— Они снаружи-то чистые, а внутри у них душа грязная, черная, вонючая!

Стива с сомнением посмотрел в направлении бикс: чистые снаружи? Чистый — это он, а они так себе, средние. Но девок уже не было. Вероятно, ушли в самый перед вагона, а то вообще спешно вышли. Бабка тоже заткнулась. Это Стиве показалось совсем не круто: сидит тут, воняет и молчит. Он, между прочим, деньги заплатил.

И спросил ее:

— Бабушка, а ты на фронте была?

Старушка обрадовалась и, облизнувшись, заверещала:

— Я на фронте была! Я на фронте была и указ добыла! Чтобы всех таких б…й вешать посередине ветвей!

— Это правильно, — поддержал Стива и поинтересовался: — А что, бабушка, на фронте много б…й было?

На Стиву укоризненно покосилась кошелка. Он ей улыбнулся. Старушка же, утерев заплеванный подбородок, немедленно ответила:

— Много б…й было! Мы с подружкой хорошо на войне-то воевали! Все были б…и! Снаружи-то грязные, а душа черная, вонючая! Их вешали посередине всех ветвей! Бошки им поотрубали! Башка че, не череп?! Череп! Череп-череп...

 

Стива отвернулся и, с рассеянной улыбкой слушая бабушкины сказки, смотрел в окно. Трамвай проезжал мимо областного военкомата, и улыбка Стивы стала более осмысленной. Даже для областного военкомата эти областные долборубы не могли подобрать нормального офиса. Это была одна из тех дореволюционных ветошей, которыми так и кишит этот дважды обосранный город. Правда, тут был и прикол: два здания на высоте второго этажа соединялись каменной галереей; Стива сразу вообразил, как по этой галерее из одного здания в другое гоняют курьеры на роликах с бумажками на подпись, и засмеялся.

А между прочим, прикольно бы и в армейку сходить. Правда, куда? Конечно, не в Афган, как он хотел еще недавно. Нет, так-то в Афгане стопудово прикольно, реально можно пострелять. Давешний дембель говорил, что там так: сидят две десантуры, дед и дух, в засаде, идет девка-аборигенка. Дед спрашивает духа: “Хочешь ее?” Если хочет — они ее моментально в горизонтальное положение, а потом пиф-паф, если не хочет — дед сразу пиф-паф. Круто? Круто-то оно круто, но вот самого убьют — и что это тогда будет? Совсем не круто. Да и нечего дурака валять, кто бы его в Афган пустил.